Арман Дюплесов

Цыганочка

– Мама, мам, ну почему ты им не говоришь?

– Нельзя людям такое говорить, дочка. Не должен человек о своей смерти знать.

– Но ведь ты им говоришь «всю судьбу открою, всю правду расскажу».

– Ох, Аза, глупая ты. Нельзя, понимаешь? Вот что бы ты сделала, скажи тебе кто-нибудь, что ты через неделю умрешь?

– Не знаю. Богу помолилась бы.

– Ну а дальше?

– Не знаю.

– Вот и незачем человеку знать, когда он богу душу отдаст. Он и так не знает, что ему со своей жизнью делать, так что не говори. Никогда. Можно про смерть близких сказать, а про его смерть — не говори.

– Смотри, товарищ Сталин, – указала Аза на огромный портрет, – какой большой!

– Глаза бы мои этого ирода не видели, если бы не он, не быть бы тебе безотцовщиной, да брата младшего и двух старших сестёр имела бы.

– Как это?

Ляля боком присела на скамейку, усадила перед собой дочь. Звякнув копеечными украшениями, она поймала край косынки, что была на голове и утерла им навернувшиеся слёзы.

– Слушай, дочка. Ты уже не маленькая, да и разлучить нас могут в любую минуту. Тебе три года было. Табор наш кочевал тогда по Сырдарье, а возле Бинкента на нас налетели солдаты, некоторых ромэн постреляли, а остальных посадили в вагоны и отвезли на Север, в лагеря. А там-то, там мы горя и хлебнули. Работать всех заставляли, и ты с нами ходила, сучья подбирала, помнишь?

– Нет.

– Ну и слава богу что нет. Мерли как мухи, кто от холода, кто от голода. Обе сестрички твои старшие позамерзали, наверное. Их тогда в марте могилы копать забрали. Да так и не вернулись они. А может и живы до сих пор, одному богу известно. Отец тебя потом ни на минутку не отпускал, он и до этого души в тебе не чаял. Пришли бы за тобой солдаты — он бы им глотки перегрыз, не сомневайся. Пять месяцев сестёр мы твоих ждали, а потом решили убежать, чтобы хоть Санко да тебя спасти…

– Санко?

– Да, доча, Санко. Братика твоего так звали. Ему скоро два года должно было исполниться. Как далекой осенью запахло, побежали мы: папка, Санко, ты да я. Всю ночь шли, а к утру нас нагонять стали. Пошли мы по протоке, выскочили на берег да в кустах притихли. А Санко маленький был, уж никак усмирить его не могли. Комаров там тьма просто была. И не вытерпел он, начал было кричать. А папка взял его за ножки, да головой о дерево. Потом обнял его, да затрясся в тихом плаче. Отсиделись мы день в буреломе, а как стемнело, пошли Санко хоронить. Отец твой потом ещё долго на руки на свои смотрел да слезами их поливал.

– Мам, а зачем он это сделал?

– А не сделай он этого, и не сидели бы мы тут с тобой, не разговаривали б. Как пить дать нашли бы нас. А так — обошлось всё.

– А папка где?

– Вот и слушай дальше. Мы по тайге месяц шли. Папка тебя часто на руках нёс, совсем ты плохая была. Через месяц как-то утром напоролись мы на медведя-шатуна. Папка тебя мне отдал, а сам встал, хотел его переглядеть. Да медведь с ним в гляделки играть не стал, сразу полез. Папка твой знатный ром был, я и бежать не стала, думала, одолеет он медведя. А он как рыкнет на меня: «Азу спасай, беги же, Ляленька!»… Ляленька. Последнее слово, что я от него и услыхала. Схватила я тебя на руки и побежала что было мочи. Через два дня мы с тобой на геологов наткнулись. Я тогда уж ни на что не надеялась. Они нас приютили. Зимой я им поесть готовила, да стирала. Они нам даже оставаться предлагали. А потом к ним начальство приехало, так старшого за нас чуть не посадили. Еле ноги унесли. Четыре года сюда шли. – С этими словами она повела рукой в сторону. – Тут хорошо, тепло, глянь вон — каштаны цветут.

Тут Ляля заприметила худощавого паренька в очках с какой-то чёрной штукой подмышкой, оставила дочь на скамейке, и по старой памяти игриво водя давно уже утратившими сласть бёдрами, направилась к нему.

– Ай, сынок всю правду расскажу, всю судьбу открою. Приятно тебе погадать, родной. Радость тебя ждёт. В три дня любовь свою найдёшь сокол ясный. И любить тебе её до последнего удара сердца. А она всю жизнь тебе верна будет, до гробовой доски не обманет — хорошая вы пара будете. Ай, спасибо, дорогой, куплю дочке калач, посмотри на бедняжку — совсем исхудала. Спасибо, соколик.

Ещё издалека отвела она в сторону правую руку, а подойдя ближе, обняла уже стоящую дочь за плечо, будто заботливая квочка цыплёнка, и зашагала с ней по бульвару, поучая.

– Вот такие вот студенты, они добрые, Аза. Ты не смотри, что рубашечка старая-выстиранная да пиджачок затёртый-залатанный, он скорее не поест разок, чем погадать откажется. Мотай на ус, дочка.

– Мам, но он ведь тоже… через месяц.

– Да видела, я, видела. Что с тобой делать, дурёха. Любить он будет скоро, видела? Так с любовью своей и помрёт — уже не зря пожил. Не каждый дед столько пережил, как ему за этот месяц написано.

– Мама, смотри и вон тот дядя тоже.

– А ты посмотри на них на всех повнимательней.

– Ой, мама мне страшно.

– И мне страшно, доченька. Нельзя нам в Молдавию, на Восток идти надо. Тут смерть кругом. Видать, война будет.

 

04.08.2008